Либеральная идея и жертвенность


Из романа "Зима торжествующая"

– Нет, ты не совсем понял, и я не совсем верно объяснил… снова… – пролепетал Шебрович. Без спроса он подвинул к себе стул и боком, как-то неуклюже плюхнулся на сиденье. – Я речь веду об общих гуманитарных принципах, которые скрепляют нас и которые, особенно в наше время…
– Повторяетесь, – мрачно прокомментировал Алексей.
– Ну да ладно. Но, согласись всё-таки, что не так важна, собственно, конкретная идея, как…
– Как что? – звонко спросила вдруг Маша.
– Как понимание того, что разделяются базовые принципы человеческого сосуществования… Тут даже не о казуистике речь – можно презирать политкорректность, но при этом не считать, к примеру, что негров надо на плантации вернуть.
– А я вот думаю, что идея важна, – сказала Маша настойчиво. – Я считаю, что человек обязан во что-нибудь верить, и верить до самого конца. Не нужен тот, кому не за что жизнь отдать.
– Это максимализм, – снисходительно и вяло повёл рукой Шебрович. – «Жизнь отдать»… – усмехнулся он. – Вам бы в комсомол... Сейчас, если хотите знать, девушка…
– Меня Мария зовут, – твёрдо напомнила Маша.
– Да, Мария… Так вот, если хотите знать, сейчас от общих и глобальных идей отходят во всём мире. Человечество наконец научилось жить, никуда особенно не стремясь, и не из-за чего шашками не размахивая. Это битлы ещё пели – «imagine… как там… nothing to kill or die for». Кстати, я с Полом Маккартни виделся в середине девяностых в Цюрихе, был на концерте… или интервью брал… неважно эт-то…
– Это не Маккартни песня, а Леннона. И я, кстати, с ним в этом смысле согласна. Должно прийти время, когда не за что будет воевать. Но за то, чтобы оно наступило, ещё многим придётся пожертвовать.
– Не важно… и с Ленноном я встречался, и пил… Он мне коньяк подарил венгерский… или армянский… Да не в этом суть. Суть в том, – всё более совея, тянул Шебрович, – суть в том, что от идей, как я говорил, отошли во всём мире. Даже мы, со всеми нашими размерами и силой медвежьей, бестолковой, правда, – лениво оговорился он, – да, даже мы не смогли вытащить идею, и, наконец, плюнули и снесли её на свалку истории. Теперь и в конституции у нас чёрным по белому записан отказ от любой идеологии.
– Эту конституцию в девяносто третьем году Ельцин протащил, – рассмеялся Лёша. – Нашли мудрость.
– Неважно, – сказал Шебрович, снова делая рукой свой ленивый жест. – Факт есть, и он неоспорим. Легитимно не то, с чем все согласны, а то, против чего не бунтуют.
– А я вот не понимаю, почему вы против идеи так гнётесь, – развязно вставил Алексей. – Вам-то, либералам то бишь, жаловаться на безыдейность нечего. Вот я историю знаю одну… Рассказать?
– Ну, расскажи, – нахмурился Шебрович, предчувствуя недоброе.
– Потом расскажу, мне при девушке неудобно.
– Я потерплю, – бросила из своего угла Маша. К беседе она прислушивалась внимательно и напряженно.
– В общем, один знакомый либерал отправился как-то в Америку, в святилище демократии. Взял жену и дочку восемнадцатилетнюю. В Вашингтоне провели два дня, поклонились Белому дому, статуе Линкольна и монументу у здания конгресса, потом объехали все эти их Великие озёра и Гранд-каньоны, ну и так далее. Напоследок остановились в Нью-Йорке – отец мечтал побывать в «столице мира», его фраза. Всем, конечно, восхищались и перед всем благоговели, как мусульмане у своего чёрного камня. И вот представьте какая неприятность – девочка их вышла в предпоследний вечер одна за каким-то соком, заплутала по улицам да и попала в некий неоткрыточный район, куда не водят туристов. А там её вдруг взяли да снасильничали какие-то подонки. Мать рыдает, дочка в обмороке, отец волосы рвёт на голове от возмущения. В экспрессии всех знакомых обзвонил, даже и меня, хоть я у него сбоку припёку, и такими тирадами поначалу сыпал, что я уверен был – всё, умерла в нём раз и навсегда любовь к Штатам, а вместе с ней, может быть, и сам либерализм концы отдал. Но, представьте себе, вскоре успокоился. И знаете на чём? «Ничего страшного, – сказал, – что пострадала дочь. Через это, мол, мы даже ближе к общечеловеческим ценностям стали». Оказалось, целую теорию вывел о том, что настоящая связь и истинная любовь невозможна без насилия, что оно даже облагораживает в каком-то особом, высоком смысле. Марка Аврелия приплёл, там, где, помните, о двойственности явлений – дескать, трещина на хлебной булке некрасива и нарушает гармонию, но делает пищу привлекательней. Ну и так далее, и тому подобное. Вообще, много философствовал. В моменты вдохновения до того взлетал, что сообщал, будто обрадовался бы, понеси дочь от насильников. Ведь те, наконец, настоящие, чистокровные американцы – пусть и сбившиеся с пути, но зато с истинной, патентованной свободой в генах. Не то что наши подзаборные Ваньки, которых с детства палками лупят да приучают товарища полковника любить. Вот это я понимаю – преданность идее!

Комментариев нет

Технологии Blogger.