Где больше духовности - на Западе или в России?


Меня давно волнует вопрос о том, за какой цивилизацией будущее - русской или европейской? Несмотря на то, что истории наши тесно сплетаются, однозначно ответить на этот вопрос сложно - и тут и там своя правда, резко противоречащие друг другу. Но нас, русских, это касается ещё по одной причине - интересы наших соседей и братьев - белоруссов, украинцев, молдаван, всё чаще переплетаются с интересами Европы, они уходят из русского мира. Правы ли они? Пересиливает ли европейская цивилизация русскую?
И если так, то хорошо это или плохо? В своём новом романе "Зима торжествующая", написанном за два года, я постарался раскрыть этот конфликт через диалоги главных героев. Один из них - патриот, другой - русский либерал, третий - украинский националист. Материал брал не из головы - всё, что говорят герои - это сухая выжимка из произносимого на форумах, в частных беседах, в публицистике. Предлагаю текст вниманию думающего читателя:

 Я вошёл в кабинет и встал у входа. Кроме Алексея присутствовали двое – собственно, Есулович – низенький черноглазый субчик в модном шерстяном костюме, глянцевых ботинках и с излишней франтоватостью недавнего богача в манерах, и наш Шебрович. Последний развалился на стуле у окна и, вихляя ножкой, из бокала посасывал коньяк, видимо, ухваченный на каком-то мероприятии. Там наш герой, очевидно, успел уже основательно набраться: на его щёчках цвели нежные розы, взгляд блуждал, а в движениях промелькивала пьяная неловкость. Алексей, заметив меня, только махнул рукой, но не отвлёкся – не до того было. В самом деле, шумели на историческую тему.
   – Разница между Русью и Ордой, я имею ввиду Киев и Москву, очевидна, и ясно исторически запечатлена, – горячился Есулович. – Давайте посмотрим на живших в одно время Даниила Галицкого, основателя украинской государственности, и вашего героя народного – Александра Невского. Галицкий выбрал совместно с Европой бить Орду, а Невский встал на сторону Орды в противостоянии с Западом. А что такое Европа тогда? Европа – это уже к тринадцатому веку – десятки университетов, законы, в том числе – институциональные установления, вроде Хартии вольностей. Это культура, это духовность настоящая, а не нынешняя российская карнавальная, это, чёрт возьми, сокровища искусства! А Орда? Дикари, салом намазанные, пляшущие вокруг костров. И этот свой выбор вы через века пронесли! – визгливо перебил он открывшего было рот Алексея. – Вон, шапка ваша Мономаха знаменитая – это ничто иное, как монгольская тюбетейка, вы знаете это? И ещё смеете навязывать всё это, грязь вашу, дикость ордынскую, всему миру?
   – Тыкать русскому в лицо горем его – ордынским нашествием – это, конечно, вполне достойно благородного украинца, – гневно начал Алексей. – Я второй раз уже сегодня об этом от вас слышу, и второй раз удивляюсь. Да и ваши предки от монголов гибли – неужели же и в них плюёте во имя европейской всечеловечности? Дорого же вы тогда цените её, и дёшево же она стоит! Вообще, удивительная штука эта ваша европейскость – буквально же на каждом шагу требует то могилы родные топтать, то дом свой осквернять..
   – Я бы попросил! – угрожающе рявкнул Есулович.
   – А то, что Россия, – повысил Алексей голос, – то, что Россия, защитив Запад телом своим от диких орд, пожертвовав собственной культурой для того, чтобы там, в Европе, культура сохранилась, совершила не сравнимый ни с чем в истории подвиг – это вы не говорите! Это ни вы не говорите, ни Европа просвещённая не вспоминает, которая, кстати, пока Батый топтал Рязань, собирала крестоносцев на Псков и Новгород. Галицкий ваш – тоже не аргумент – он сам ездил в Орду за ярлыком, и вся его приверженность ценностям просвещения – понятие не культурное, а географическое. Ему просто удобнее было союзы заключать с Европой из-за близости земель, вот и всё. Да и какая европейская идея в Средневековье? Они там в крестовые походы ходили, которыми, кстати, Россия себя не замарала, и ересь огнём выжигали, – а вы о гуманизме и просвещении. Вообще, если хотите знать, Россия всегда была морально выше Запада. И колоний никогда у нас не было, и войн столетних, и чудовищных сатрапов, которые…
   – А Грозный? – подпрыгнул Есулович. – А Алексей Михайлович с расколом и соляными бунтами, а Николай Палкин? Я понимаю, конечно, что Иван Грозный – это чёрт знает какая духовность, с его сажаниями на кол да с опричниной, но Европе, знаете, этого не поймут. Самый жестокий тамошний государь в подмётки не годится самому доброму русскому.
   – Хорошо, что вспомнили Грозного, – Алексей остановился у графина, проливая, поспешно налил воды, и жадно проглотил. – Когда страшный Грозный лютовал в России, во Франции миленькая, прекрасная отравительница Медичи сорок тысяч иноверцев истребила в одну Варфоломеевскую ночь, да ещё двести тысяч изгнала из страны.
   – Грозный больше казнил, – вдруг сонно уронил Шебрович, обведя спорщиков мутным медленным взглядом.
   – Да чушь это, – отмахнулся Алексей.
   – Больше! – уверенно подтвердил Есулович. – Один Новгород чего стоит.
   – Там две тысячи человек убито, документы опричнины сохранились. Считать, что ли, разучились?
   – Ну, чёрт с ним, – нетерпеливо отмахнулся Есулович. – Главное другое, и этого отрицать вы не сможете – тяжёлые, забитые века под властью самодержцев и оборзевших попов. Это что ли не формирует нацию?
   – Да, давайте поговорим о том, что формирует, – вызвался Алексей. – Вот у нас Сергий Радонежский крестил Дмитрия Донского на Куликово поле, а в Европе Папы благословляли войска на крестовые походы. У нас патриарх Гермоген мученическую смерть от захватчиков принимал, и в последнем вздохе звал народ на освободительную войну, а у вас, в Европе, сжигали Джордано Бруно, а Папы в открытую с мальчиками жили, в золоте купались, да Христа с кошелём на поясе изображали.
   – Ещё каменный век вспомните! – выкрикнул Есулович.
   – Ну, давайте на сто лет вперёд шагнём, вот вам другая история замечательная и характерная. В 1700-м году случился в Риме неурожай, голод, так папские прелаты да кардиналы в открытую скупали у семей девочек пятнадцатилетних за булку хлеба, и целые гаремы у себя заводили. До того дошло и такое возмущение поднялось, что папе пришлось буллу выпустить, предписывающую жён, сестёр и дочерей в семьи вернуть. Когда такое у нас бывало?
   – А искусство? – протянул Шебрович, делая неловкое усилие, чтобы встать, но бессильно валясь обратно. – Забыли про Микеланджело, Да Винчи, Рафаэля? Про коллекции драгоценностей, статуи, дворцы? Это всё сейчас – сокровищница человечества, а кто собирал? Папский престол. А чем Гермоген ваш похвастаться мог?
   – Да, награбленными и политыми кровью сокровищами Православие похвастаться не может, – сквозь зубы буркнул Алексей, смерив Шебровича презрительным взглядом.
   – Почему это кровью обязательно? – прошамкал Шебрович, кажется, всё более трезвеющий. – И что вы всё на католическую церковь киваете? Она одна что ли по-вашему основа европейской цивилизации?
   – Да, она одна, – отмахнулся Коробов, окинув его коротким презрительным взглядом.
   – Ерунда это. Новейший мир не на ватиканских буллах вырос, а на протестантской морали, – солидно возразил Есулович. – Это протестанты за два века вырвали человечество из Средневековья, воспитали, научили уважать достоинство личности, её права, и, чего уж греха таить – успех и достаток. Да та же самая американская мечта, на которой весь современный прогресс и основан, именно благодаря протестантам возникла.
   – Это всё вам колониям объяснить надо, которые просвещенные европейские протестанты грабили веками.
   – И что, в конечном счёте хуже колониям стало жить? Вы об ужасах колониализма расскажите несчастным индийцам, которые, по-вашему, наверное, спят и видят возрождение кастовой системы, или потомкам негров, нынешним европейцам и американцам, а не жителям Чада, или там Заира, где в соломенных хижинах обитают и электричество по сей день шаманством считают.
   – Вот-вот, послушайте! – торжественно вмешался опять Шебрович.
   – «Хорошо бы умная нация глупую завоевала». Плавали, знаем, – брезгливо обронил Алексей.
   – А мысль, кстати, не столь примитивна, по крайней мере, исторически вполне… – залепетал было Шебрович, видимо, ничего не сообразив, но Есулович поспешно, даже с неким испугом, одёрнул.
   – Ну, то в любом случае преданья старины. Зверства в колониях двести лет назад были, да и не применялась сила без необходимости, – начал он.
   – Да, очень необходимо было, к примеру, в Конго детишкам руки рубить, – саркастически улыбнулся Алексей.
   – Так или иначе, в предыдущем веке эти методы уже давно забылись, – настоял Есулович. – И притом колонии обрели демократию, науку, пусть и в урезанном виде, и рыночную экономику. Они, в конце концов, в выигрыше. А вот Россия ваша любимая мало того, что ничего не дала завоёванным странам, так ещё до самого последнего времени зверски их насиловала. Вот от этого уже не убежите.
   – Это вы о чём? – изумился Алексей.
   – Как о чём? О Голодоморе, например.
   – Да причём тут голодомор и колонии? Какая Украина колония?
   – Именно что колония, колония Орды, которая по недоразумению шесть веков называлась Русью, сохраняя вместе с тем все порядки, установленные Батыем и Мамаем. С характерным для колониальной политики давлением национально-освободительных движений – что Мазепу задушили, что УПА, что казачью вольницу…да много чего, – махнул он рукой. – И голодомор – такое же проявление колониализма. Сталин мечтал подавить украинское самосознание и, используя голод как инструмент…
   – Да что за чушь вы несёте? – вспыхнув, сбил Алексей. – Какой инструмент, когда вся страна голодала? Неурожай что ли Сталин устроил?
   – Есть документы, вполне подтверждающие эти факты. Вы слышали о музее голодомора?
   – Это тот, где вы выставили картинки из американской Великой депрессии?
   – Технические накладки на первых порах, конечно, были, – замялся Есулович, – но сам факт уже не замолчать, как и миллионы жертв, которые…
   – Погибли от неурожая, от засухи, да от произвола отдельных чиновников на местах. Ни одной бумажки не осталось, ни одного свидетельства того, что лично Сталин, или кто-то из окружения давал указания именно против украинцев! Это… это… такая чудовищная и озлобленная, причём, тупо озлобленная ложь… – задыхался Алексей.
   Я внимательно смотрел на него. Он явно был взбешён, и взбешён уже сверх всякой меры, до исступления. Вот-вот он должен был или полезть в драку, или выбежать из комнаты. Спор этот никак иначе не мог закончиться.
   Но вдруг на ноги поднялся Шебрович. Доселе он молчал, кроме нескольких комментариев, невпопад вставленных, но теперь, очевидно, приготовился вещать. Глаза его горели яростью.
   – Когда я слышу, что молодые люди, которые только вступают в жизнь, защищают Сталина, я просто за голову хватаюсь, – драматически начал он. – Вам мало расстрелянных, повешенных, изгнанных, чтобы убедиться в том, что этот монстр не способен ни на что человеческое? Это был палач, прирождённый садист, который жил только для того, чтобы не давать жить другим. Это он из России сделал тюрьму народов, он превратил людей в рабов, в винтики своей разрушительной машины, сделал из государства чучело, устрашающее мир. Можно было верить пропаганде тогда, в тридцатых годах, но повторять её сейчас, когда известно о десятках миллионов…
   – Тогда уж сразу – о сотнях, – вставил Коробов саркастически.
   – Да, может и о сотнях, – полез в амбицию Шебрович. – Может и о сотнях, если учесть всех не родившихся. Я не понимаю, как вы, молодой ещё, повторюсь, человек, можете цитировать эти глупые лживые выдумки, и это, сегодня, после Солженицына, Шаламова, Сахарова. Быть сталинистом сейчас – это то же самое, что…
   – Я не сталинист, – твёрдо сбил Алексей. – И репрессии осуждаю. Но когда ругают Сталина сегодня, ругают отнюдь не репрессии – себе-то хоть не врите. Ругают Магнитку, Победу, ругают индустриализацию. У вас первое слово – репрессии, а второе – зачем нам великими и большими быть? Надо смириться, лапки задрать и каяться.
   – А я и сейчас повторю, что мы должны каяться! – с пьяным надрывом простонал Шебрович. – Вот, вот хотя бы перед ними! – энергично ткнул он пальцем в Есуловича, который наблюдал, зло и саркастически улыбаясь.
   – Ну и целуйте ему ноги, если хотите, – бросил Коробов презрительно. – А он пока дома на стене портрет Бандеры повесит, а рядом – Шухевича в нацистской форме, и отправится со своим «Правым сектором» детей убивать в Донбасс.
   – Какие вы всё-таки забавные, орки, – ехидно прошипел Есулович.
   – А я буду, буду целовать! – вдруг взвизгнул Шебрович, и, в самом деле, пьяно и неловко повалившись перед Есуловичем на колени, с чувством раза два чмокнул ему ботинок.
   Есулович смотрел иронично, но ногу не убирал. Вся эта сцена, очевидно, доставляла ему неизъяснимое наслаждение.
   – Российский либерал целует ножки ясновельможного европейского пана! – торжественно объявил Алексей, гневно смеясь.
   – Мне всё равно! Мне всё равно! Не для вас, для себя делаю! – заплетающимся языком повторял Шебрович, прикладываясь к обуви. – Я искренне! Прошу вас, простите нас всех! За оккупацию Крыма, за Донбасс, за ложь Киселёва, за газовые ультиматумы, за «на Украину», за Голодомор! За всё, за всё простите!
   Алексей минуту наблюдал, не шевелясь.

   – Да идите вы к чёрту! – фыркнул он вдруг, и, развернувшись, быстро вышел из кабинета. Я последовал за ним.

1 комментарий:

  1. Начиная разговор о духовности народов, хорошо бы определиться - а что это такое, духовность народа.
    Ваши герои спорят о духовности отдельных личностей, как тех, на кого равняются или проклинают, так и тех, кто равняется или проклинает. И всё сводится к духовности и образованности отдельных личностей.

    ОтветитьУдалить

Технологии Blogger.