О жизни по уставу в армии, или несколько слов о психологии коллективизма


Из повести "Узел связи"
...Вообще, за общество себе подобных человек держится чрезвычайно крепко, порой даже и понимая умом, что в одиночестве ему в определённой ситуации будет жить несравненно легче и удобнее. Тут сказывается нечто древнее, хтоническое, то самое юнговское коллективное бессознательное, которое через какие-то тайные пружины управляет всеми нами. Попробую доказать вам это одним довольно интересным примером. Дело в том, что у каждого солдата есть возможность вовсе отказаться от дедовщины. Называется это – «жить по уставу». Человека, решившегося на такой шаг, оставляют в покое деды, он полностью освобождается ото всех преследований с их стороны. Его не смеют ударить, он никому не носит сигареты и кексы, не влезает в огромные долги, тяжким бременем ложащиеся на плечи его родных. Ночью он спокойно спит, а не стирает чужой китель или «сушит крокодила» на потеху пьяненьким дедам («сушить крокодила» означает – руками и ногами стоять на дужках кровати). Вы, наверное, решили уже, что уставная жизнь – всеобщая мечта, награда, которую получают за особые заслуги? Как бы не так. Напротив, это главное армейское наказание, которым как чумой пугают новобранцев.

   «Что, не нравится тебе „метаться“? – часто говорит дед провинившемуся солдату. – По уставу, что ли, хочешь жить? Будешь выпендриваться – заживёшь».

   Такая угроза имеет колоссальное действие, что меня всегда очень удивляло в первое время. Чем плохо-то уставное существование? – размышлял я. – Да, ты лишишься многих льгот будущей дедовской жизни, то есть не сможешь распоряжаться «воронами», станешь сам на втором году службы выполнять какие-то задания, неприемлемые для старшего призыва – мыть полы, делать тяжёлую работу, ну и так далее. Но вместе с тем не будет и постоянных унижений, издевательств, вымогательств…

   Казалось бы, многие должны бы пользоваться этой возможностью. Но ничего подобного – человек, даже дошедший до последней точки отчаяния, скорее порежет себе вены, отравится или сбежит из части, чем объявит, что решил стать уставником. Солдату не приходит на ум даже возможность этого, до того она, видимо, подсознательно кажется ему дикой и невероятной. Это буквально так, хотя логики тут нет никакой. Предложите здоровому, вменяемому человеку на выбор две ситуации – повеситься, искалечить себя, стать дезертиром, создав себе огромные трудности с законом, или – провести два года, выполняя уставные требования? Любой, даже самый несообразительный из потенциальных самоубийц и бегунков, назовёт, конечно, второй вариант. Это и логично и разумно. Однако, на практике вторых вариантов почти нет, зато первый – сплошь и рядом. Что же – не знают что ли бойцы о возможности уставной жизни? Нет, всем до единого о ней известно чуть ни с первых часов службы. Может быть, дорожат армейской честью, страдающей из-за непрестижного уставного статуса? И этого нет, а даже если бы и было хоть отчасти, то не в цену же собственной жизни ставит солдат эту «честь», кулаками да угрозами навязанную ему всего месяц-другой назад. В чём же дело? Я убеждён, что именно в том, что живущий по уставу отделяется от общества, становясь отрезанным от него ломтём. Это-то подсознательно, на уровне инстинкта, и пугает его больше, чем сама смерть… И вот на этом святом страхе, впитанном с молоком матери и коренящемся в самой природе личности, и держится дедовщина. Что, как вам идейка? Присмотришься – и ведь повесомее, похитрее она, чем кажется на первый-то взгляд?

   Если рассуждать об уставниках вообще, то это, как я и говорил, явление довольно редкое. Такой солдат встречается отнюдь не в каждой роте, бывает и так, что для целой части он своего рода диковинка, чудо из паноптикума, на которое показывают пальцем. Начать уставную жизнь вообще довольно сложно – это целый процесс. Бывает это решение и добровольным, но чаще всего является наказанием за какие-то слишком уж тяжёлые проступки – за «стукачество», причём не единичное, а постоянное, воровство, опять же, регулярное, ну и всё в этом роде. Но даже в подобных крайних случаях оно применяется с какой-то робостью. Осуждённому (обычно целой коллегией дедов) даётся испытательный срок, чтобы он мог исправиться и вернуться в коллектив, причём во время этого срока ему намеренно поручаются разнообразные тяжёлые задания, выполнив которые, он имеет шанс быть прощённым. И только если наказанный совершенно безнадёжен, его оставляют в уставной категории.

   Как же выглядит жизнь по уставу? Сначала она всегда бывает гораздо труднее дедовщины. Сержант найдёт тысячу возможностей придраться к солдату. Например, подворотничок – кусочек белой ткани, подшиваемой к кителю, должен иметь ровно двадцать два стежка – двенадцать сверху, шесть – снизу, и два – по краям. Он не может, кроме того, выступать над воротником больше, чем на два миллиметра (спичечная головка), и подшивать его надо не дольше пяти минут. Если все эти условия не выполнены точно, подворотничок срывается с шеи и солдата отправляют пришивать его заново. Чёткие требования есть для чистки сапог, полировки ременной бляхи, заправки кровати… Иногда уставника часами мучают, придираясь к его внешнему виду и, случается что он, переправляя кровать и чистя обмундирование, пропускает и завтрак, и обед, и ужин, на весь день оставаясь голодным.

   Однако, тянется всё это сравнительно недолго. Надо сказать, что русский человек в отличие, например, от немца или американца не способен на постоянные, методичные издевательства. Об уставнике постепенно забывают, и он предоставляется сам себе. Вот тут-то для него и начинается, кажется, настоящее мучение. Беднягу не замечают сослуживцы, с ним не вступают в беседы, его игнорируют даже во время работы. О нём, наконец, вовсе перестают говорить, даже как о диковинке, и он окончательно становится неким чужеродным телом в общественном организме. Всё это происходит отнюдь не деланно, с каким-нибудь явно декларированным намерением унизить его, а вполне естественно, как бы само собой. Одиноко живя в своём углу, и иногда по целым неделям ни с кем, кроме офицеров не говоря ни слова, уставник почти всегда начинает дичать.

   В нашей части был солдат, живший по уставу, по фамилии Канашевич. Грязнее, забитее и несчастнее человека я никогда не видел. Был он высокого роста, с длинным рябым веснушчатым лицом и курносым носом. Его перевели на уставное житьё за сотрудничество с одним подлецом-майором, бывшим у нас заместителем командира роты по личному составу. Майор, как говорили, соблазнил его увольнениями (тот служил рядом с домом), и Канашевич начал докладывать ему обо всём происходящем в роте. Он рассказывал, кто кого ударил, кто не ходит на занятия по строевой подготовке, кто из солдат сколько должен дедам, где в роте хранятся чай и кипятильник, и всё в этом духе. Майор с этой информацией поступал очень вольно, например, спрятанные солдатами продукты он брал себе, а с дедов, о проделках которых узнавал, требовал взятки за молчание. Как-то одну из таких бесед подслушали двое солдат, красившие стену в соседней с его канцелярией комнате, и немедленно доложили обо всём дедам. Вечером те вызвали Канашевича в прачечную, где часа четыре к ряду вели с ним беседу. Пальцем его никто не тронул, но он сознался во всех своих проделках. Со следующего дня он начал жить по уставу. Все его знакомые и друзья перессорились с ним, перестали звать его на свои вечеринки и посиделки, с ним не здоровались и даже старались не говорить рядом с ним, чтобы не сболтнуть лишнего. Как общество сторонилось его, так и он начал сторониться общества. В столовой он садился один, перестал ходить на киносеансы, не появлялся даже на инструктажах и политзанятиях, проводившихся офицерами. Когда перед отбоем солдаты, чистя ременные бляхи, обсуждали события дня, он скрывался где-нибудь в углу, тоскливо поглядывая на них… Первое время его по традиции мучили с внешним видом и физической подготовкой, а после, опять же по традиции, о нём забыли. С этого момента он стал зарастать грязью, опускаться, и, наконец, превратился в какое-то ходячее растение. Сидит целый день в углу, возится со старым сапогом или зашивает вещмешок, и даже вокруг себя не смотрит. Иногда, проходя мимо, спросишь его: «Как, Канашевич, дела?», и он только дико, как на привидение, посмотрит на тебя, и тут же продолжит заниматься своими делами. На четвёртом месяце такой жизни его мать, напуганная состоянием сына, который поразил её во время свидания, написала командиру письмо с просьбой перевести его в другую часть. Канашевича действительно вскоре куда-то отослали…

   Что же до добровольного желания жить по уставу, то оно случается ещё реже, чем наказание. Впрочем, один такой солдат у нас тоже был. Его фамилия была Облонский. Он имел высшее образование и должен был служить всего год. С ним мы даже дружили одно время так как, видя во мне человека образованного и как бы равного себе (вообще, солдат он презирал), он сам тянулся ко мне. На уставную жизнь он решил перейти сразу после КМБ, где ему очень серьёзно доставалось от дедов. Я часто после расспрашивал о том, как это случилось. К моему удивлению, в этом процессе не оказалось ничего слишком сложного.

   «Я подождал, пока деды соберутся вечером в бытовке на свой обычный чай, постучался и зашёл к ним. – рассказывал мне он. – Сидели всего человек пять или шесть, включая Медведева, старшину нашей роты и по сути – нашего главного деда. Все на меня посмотрели с удивлением, кто-то прикрикнул – мол, пошёл вон отсюда. Но я ничего не ответил, а только попросил Медведева выйти со мной.

   – Что тебе надо? – спросил он. – Здесь говори.

   – Я хочу сказать, что буду теперь жить по уставу, и если ко мне хоть кто-то притронется, то я тут же доложу об этом начальству.

   Я специально рассчитал, что говорить надо официальными фразами и как можно более серьёзно. Это действительно подействовало. Все словно онемели и, наверное, с минуту с каким-то суеверным ужасом смотрели на меня. Наконец, начали говорить.

   – Ну а что если тебя не послушает никто? Думаешь, шакалам нужны эти проблемы – забьют на тебя – и всё.

   – Пойду в прокуратуру, – отвечаю.

   – Ну а если тебя самого привлекут за лжесвидетельство, то что тогда? – сказал Медведев. – Ещё докажи, что тебя кто-то трогал. Кто за тебя вступаться будет?

   – Ничего не привлекут, – сказал я. – В дивизии бывали такие случаи, и всегда виновных находили, не беспокойтесь. В любом случае проблемы я вам создам такие, что рады не будете.

   Ну и вдобавок напомнил им все известные тогда случаи – и соседний с нами четвёртый полк, в котором когда-то был скандал с дедовщиной, и случай с Велинцевым, солдатом предыдущего призыва, которого посадили ещё при прошлом командире. Ну и вообще выложил всё, что смог вспомнить. Меня, конечно, обложили матом, кто-то из угла хрюкнул, что, дескать, смотри, Облоныч, не найдут тело-то твоё при таком базаре. Медведев, кажется, самый разумный из них, попытался меня по-доброму уговаривать – мол, как один-то ты жить будешь? Что это за жизнь – друзей нет, знакомых нет, поговорить не с кем… Но я стоял на своём. Меня с миром отпустили, а со следующего дня я уже был уставником».

   Жил он совершенно спокойно, хотя и действительно очень одиноко. Его никто не трогал и не обижал, даже, кажется, не воровали у него. Разве что изредка кто-нибудь из сержантов пристанет к нему – мол, живёшь ты по уставу, а пуговица у тебя на кителе болтается, и сапоги не так почищены. Но и то – прикажет исправить недостатки, а потом забудет и не проверит. Даже и для меня, хоть я всё первое время службы мечтал о таком приятеле как Облонский, и общался с ним больше остальных, он был как бы невидимкой, пришельцем из другого мира. Иногда разве поговорим о погоде, о прочитанной книге, ну или посмеёмся над какой-нибудь глупостью дедов, а в остальное время не замечаем друг друга вовсе. Его, впрочем, это положение устраивало полностью. Он был человеком самодостаточным, и спокойно обходился сам с собой, со своими книгами и занятиями.

   Я знаю, на этом примере так и тянет порассуждать на вот уже десять лет модную у нас тему о торжестве индивидуального над коллективным, о том, как личность может существовать вне сдерживающих её внешних рамок и проч. Но, вспоминая Облонского, убей бог, не могу понять – где же тут торжество? Во всём его быту всегда чувствовалось что-то нездоровое, ненормальное. Да и по факту – чего он добился? Будучи парнем очень неглупым, он не играл никакой роли в коллективе и, не сделав никому зла, не сделал в то же время и добра, которое в меру сил, пусть и ничтожных, приходилось делать даже и мне. Месяц назад он уволился, и этого никто не заметил. Даже я, его самый близкий друг, только теперь, над листом бумаги вспомнил об этом. Конечно, можно сказать, что он не желал впутываться в дурацкие мальчишеские разборки солдат, и что в будущем, на настоящем месте, где он найдёт применение своим способностям, от него будет польза… Но что-то мне чудится в этих рассуждениях некое лукавство. Такие люди, я уверен, по самим своим приёмам жизни никогда и никому не принесут большой пользы, всегда их единственной ролью будет наблюдение со стороны… Они способны только критиковать, иногда, правда, очень остроумно, но и то не вслух, а про себя, держа фигу в кармане. Упаси Господь, я отнюдь не одобряю при этом дедовщину. Но честное слово, имея столько сил, можно было бы распорядиться ими иначе, даже и в наших условиях…

Комментариев нет

Технологии Blogger.